aneta_spb (aneta_spb) wrote,
aneta_spb
aneta_spb

Categories:

ВЕЧЕР ВОСПОМИНАНИЙ

Я как-то выкладывала рассказы, базированные на детских воспоминаниях. Один из них был - как в детстве я передумала быть поэтом.
А вот это не рассказ, но тоже воспоминание - про то, как в юности я передумала быть поэтом. Если случайно кто-либо из участников той жизни это прочтет - как минимум двое читают мой ЖЖ - поправьте, если что не так, по памяти пишу. . Но ни одной выдуманной детали здесь нет - впрочем, всю ту жизнь можно считать сплошной выдумкой.
Я думала: а стоит ли выводить на свет Божий, сиречь на просторы ЖЖ, то явление природы, которым я была - со всеми веснушками, тараканами, фокусами и глупостями? А потом вспомнила, что согласно тесту, который намедни публиковал rutopist и по которому я тут же проверилась, я оказалась по внутреннему возрасту его «ровесницей» - в «возрасте бунта», 16 с чем-то лет, а стало быть - недалеко ушла в умственном развитии с той филфаковской поры, просто времена изменились (тесты я никогда не выкладываю, но время от времени все же их заполняю). Так что пусть будет.

...Когда мы пришли на факультет, на первой же встрече с преподавательским составом нам сказали: «Сейчас половина из вас намерена стать литературоведами, а вторая половина - поэтами и писателями. Что такое лингвистика - вы еще не знаете и не строите в отношении ее своих планов». Лингвистика лингвистикой - но мы, увы, знали, что 90 процентам из нас суждено быть учителями в средних школах, причем большинству - не в ленинградских. Вместе с тем каждый был уверен, что принадлежит к остальным 10 процентам (разумеется, никто не мог предположить в качестве судьбы бизнес, политику, работу во властных структурах или журналистику - не в многотиражках, куда наш народ время от времени все-таки попадал, а на телеканалах, радио или информагентствах). И самая отъявленная и недисциплинированная часть курса даже не «была намерена», а искренне была убеждена, что уже является сливками отечественной литературы, просто по чьему-то недосмотру нас еще не знает вся прогрессивная русскоговорящая общественность. А вот как узнает - в лучах признания наши таланты, пока еще отчасти дремлющие, совсем проснутся и как зацветут!
Я в свои 16 не была исключением. По этому поводу мне нужно было близкое окружение. И оно не замедлило явиться на первом вечере встречи с нашей кафедрой. Там нам предложили почитать стихи - не свои, а просто кто что любит. Я вышла после серии однокурсниц, которые все без исключения читали Эдуарда Асадова: «Они студентами были, они друг друга любили…» и так далее. И начала:
«Вы думаете, это бредит малярия? Это было. Было в Одессе. Приду в четыре, сказала Мария…» И так всю первую главу «Облака».
Борис Валентинович Аверин потом говорил (до сих пор бальзам на душу): «Я уже решил, что курс безнадежен, все Асадова читают, а тут выходит девчонка маленькая…» А Валерка с Сережей (они-то и составили близкий круг) сознались как-то: «Слушаем. И интересно стало: а произнесет ли эта ромашечка строфу «Каждое слово, даже шутка, которое изрыгает обгорающим ртом он, выбрасывается, как голая проститутка из горящего публичного дома»? Произнесла. Молодец. И стихи, мы решили, должна писать четкие»
Четкие - не четкие, 16-17-18 лет, как и положено у мыслящих людей, проходили под знаком тоски и несовершенства жизни. В голодной общаге, разлегшись на странной жесткой конструкции (в студгородке на Новоизмайловском проспекте оборудовали комнаты по «последнему крику» - вместо кроватей были откидные фанерные конструкции, к которым прилагались нетолстые поролоновые матрасы, это потом я поняла, что для позвоночника полезно, а тогда моим бедным выпирающим ребрам и вообще всему прощупываемому даже сквозь свитер скелету было непривычно и неприятно - правда, вскоре возникла «защита» - известный синдром 1 курса, с голодухи на пирожках я быстро превратилась в этакое пухлое существо, что угнетало со страшной силой: поэт не может быть таким прозаично-толстым созданием! Потом все вернулось на место - и ребра, и остальной скелет…)Итак, разлегшись на странной жесткой конструкции, я писала в блокноте такое:
«Думать о вечности - крайне нетрудно.
Смена рассветов - пустая формальность.
А на земле, на планете круглой,
Много поэтов и графоманов.

Холод, и темень, четыре по Цельсию,
Голод и сырость, и некуда деться…
Думать о звездах, а если по-честному,
Просто о городе милого детства.

Думать о запахе желтых акаций,
О тишине, как о давнем прощенье,
Думать о доме. Зачем возвращаться,
Если не ждут твоего возвращенья?

Думать о старой скрипучей калитке
И усмехаться при мысли о рае,
Если сшибет полоумным трамваем
В миг разрешенья глобальных конфликтов…»

Валерка тоже был поэтом - а Сережа прозаиком. Внешне казалось - должно быть наоборот: Валерка был большой, выглядел старше своих 17 лет, крепкий, лицом - парень от сохи, родом со Ставрополья и от «простых» родителей, как и я . Сережа же был субтилен, худ, длинен, немного нелеп, медалист, профессорский сын из Красноярска. Помню названия его рассказов “Вот приедет Лайма», «Про Иуду», «Светка» - рукописные их тексты трагически потерялись, были потом и другие, и даже напечатанные в журналах, и даже переведенные на несколько языков… Но это было потом.
Потом и у Валерки выйдет книжка в Тюмени. А тогда мы собирались и он читал:
«Наступает пора прощать.
Все дома в голубых плащах.
И почудилось снова мне:
Все прощаемо на земле.
Мне мешали, и я мешал,
Как другие, и даже чаще.
Снова тащит меня душа
В опаленные холодом чащи.
Только дед не дает ружье,
Улыбается дед: -
Пущай
Бесполезно растет зверье.
Наступает пора прощать».

Почему-то эти воспоминания связаны с постоянным холодом и ознобом - а ведь была и сирень, которую мы по ночам воровали в парке Авиаторов, и летние походы пешком в Пулково - там! Ночью! В баре за стойкой! Можно было выпить! Коктейль! (Это поймет лишь человек из той жизни - зато сейчас мы радуемся, когда застаем на Большом проспекте ТУ ЖЕ чебуречную с общепитовским антуражем, только все-таки чище и вежливее).
И в «Кронверке» (еще ТОМ) был бар с коктейлями, имя одного из них грело душу - «Олимп» (собственно дрянь кромешная из водки, сиропа и льда). Но «Кронверк», в отличие от Пулкова, все же связан с холодом и ознобом. Как и вообще все те наши события .
Здесь все вместе - и моя несусветная детская куртчонка на рыбьем меху, вельветовые тапки, в которых я ходила до декабря за неимением иной обуви, холодно было даже сибиряку Сереже, он и закурил-то от холода - мы стояли ночью в очереди за билетами на гастроли Таганки… И большой Валерка (он еще и заикался), который читает:
«Жмурюсь от яркого холода.
Слепну от проливного холода.
В твоем остекленевшем городе
Сердце мое - голое.
Милое, скоро отдаст концы,
Отморозило ноги в шершавых лужах.
Золотые листья, твои гонцы
Растрепали тайну - что я не нужен.
Разве можно любить морозы?
Приду, обогрею от снежного безумья.
Где ты? Боюсь тебя спутать с березой,
У которой листья стучат как зубы.
Звоню по выдуманным номерам.
Поднимаю с насиженных мест мещан.
Береза, дрожавшая до утра,
Утром разделась, как обещала…»
Такие вот трогательные мы были - а вместе с тем уже было все: и любовь - непонятно чем заслуженная - преподавателей, и зависть любительниц Асадова, и вечера с портвейном и беспамятством, и самиздат… А у Валерки за плечами был еще и печальный опыт неудачного поступления в Литинститут: срезался до экзаменов, на собеседовании.
… Нас, провинциальных ребяток, поначалу объединяла одна иллюзия (и надо сказать, в избавлении от нее мы сильно помогли друг другу каждый с помощью своего опыта слепого тыканья мордочками в неприятные препятствия) - в наших «родных аулах” все было плохо и далеко от творчества, значит, нужно было уходить в столицы, где нет кондовых учителей, начальников и даже родителей. Вот, к примеру, у Валерки в школе на литературном факультативе в качестве современной поэзии предлагали тупого товарища по имени Вас. Федоров. Он был не просто советски туп. Он был пошл и непристоен. Многотысячными тиражами, к примеру, выходила такая «лирика» - дословно не помню все, но своей любимой женщине он обещал рай на земле так: «Не Петр-ключарь, а я, Василий, заветным наделен ключом» и дальше говорилось, что этим «ключом» он подарит ей неземное блаженство - как мы хохотали, читая это…
Так вот, пришел Валера на собеседование - а там мужик сидит. И спрашивает, что из современной поэзии Валера читает. И сразу же, не дожидаясь ответа: «А к Василию Федорову как относитесь?» Валера и скажи правду (столица же, Литинститут, не отстой какой-нибудь) - ф-фуфло этот Ф-федоров, раз-зве это п-поэт…
А мужик-то и оказался Василием Федоровым…
Впрочем, при нашем конкурсе больше 10 человек на место Валерино самолюбие в итоге не пострадало - поступить на филфак без протекции было очень почетно…
Овладевая филологическими дисциплинами (до сих пор странно, что у нас на них хватало времени - при нашей-то очень бурной жизни), мы все жестче относились к собственным творениям, сколько тетрадок сгорело, сколько было брошено в Неву с привязанным грузом (так я уничтожила все свои дневники, которые вела с 13 лет)… Осталось то, что запомнилось наизусть, вне зависимости от качества, память вообще странная вещь.
Еще появилась Наташка. Наташка была землячка, и ее неславянскую фамилию Цай я знала по республиканской пионерской газете. Там были стихи про счастливое пионерское детство и немного про природу. Про пионерское детство, тем более счастливое, я никогда ничего не писала, а печатала там заметки про школьный музей и так далее. Тем не менее с Наташкой мы оказались как бы старые коллеги, и вот - курилка на факультете в «катакомбах» (у нас была своя топонимика: «катакомбы», «Новый свет» - названия разных коридоров и отсеков филфака), утомленная девочка с раскосыми глазами и длинной сигаретой, и читает: «
Сноб витийствует в нирване,
Аккуратен и прилежен,
Деликатно поглощая
Дорогой коктейль «Олимп»,
А другой в горячей ванне
На запястьях вены режет
С криком «Все тебе прощаю,
Мы друг друга довели»

Наташка училась на вечернем, работала курьером в толстом литературном журнале и говорила, что она больна шизофренией…

Но были у нас и настоящие графоманы. Один как-то бросился с кулаками на нас с Наташкой. Он дал почитать свое творение, где было: «Упасть и рыдая, кричать О том, что душа моя жесть, Припасли роковую печать, Обид и печалей не счесть. Каждый день в этой жизни несносен, Неизвестно, зачем, отчего, А в снах моих нет ничего, Лишь спадает ЛИСТВА с бурых СОСЕН»
Разумеется, с нашей стороны последовала пародия, даже не пародия, а дразнилка:
«На елке вырос некий лист.
И с высоты раздался свист.
Конечно, это свистнул рак.
И пальцем у виска - «дурак»
Какой жестокий этот рак!
Я у окна курю табак,
Душа моя, конечно, жесть,
Но в этом тоже что-то есть.
Ах, я рыдаю и дрожу,
Зачем, к чему - не расскажу.
Все просто, словно дважды два,
И с сосен падает листва» Вот он и кинулся на нас с кулаками…
Другой графоман - по имени Володя - был умнее. Он тоже был вечерник, лет ему было где-то около сорока. Он писал по 10-15 стихов в день, а потом отлавливал нас с Наташкой и спрашивал:
- Девчонки, конфеток хотите?
Мы, конечно, хотели. И он кормил нас конфетами, а за это нужно было выслушивать его стихи и хвалить. Мы хвалили.
Еще была Марина. Дочь известного актера. С нежным фарфоровым личиком, белокожая, но с очень манерной интонацией и режущим тембром голоса. Она иногда улыбалась, но при этом вспоминался «черный» анекдот про то, как девочке подарили вместо губной гармоники опасную бритву: «Девочка играет на своей гармошке, и улыбка ее становится все шире и шире»Она писала:
«Я гроздь винограда! Наверно, так надо,
Чтобы теплые ягоды давили ногой!» (Для нас подобные штучки уже были «кружавчиками» -нужно было создавать вселенные, даже с помощью приземленных, даже с помощью «женственных» вещей, а подобные строчки, и даже более усложненные внешне, переводились нами цинично: «Замуж хочет «)Никто эту гроздь винограда не давил, преподаватели в ужасе бегали от нее, потому что она со всеми хотела поговорить о времени и о себе. В одного - того, кто был для нас великолепной звездой всех времен и народов - она влюбилась. Это как раз было не странно, это было естественно, я считаю, что та не женщина и не филолог, если в те годы она слушала лекции Владимира Марковича и сердце ее ни разу не дрогнуло. Но Марина взяла себе в обычай надевать на занятия шелковую юбку («с пьяными леопардами», как говорили мы, джинсовые девочки - по содержанию, но не всегда по форме - о, стать джинсовыми девочками с нашими жалкими финансами и стоимостью джинсов у спекулянтов в 120-180 рублей была штука посильнее «Фауста» Гете) и…вуаль. Где она откопала эту вуаль, неизвестно, но в ней она заглядывала на кафедру, когда там был В.М…
Но и Марину мы взяли в авторы машинописного журнала, который издали аж три раза. Журнал назывался “Ступени». Смутно помню содержание:
Мой рассказ «День филолога».
Валерины стихи про ворон:
«Вороны. Черные звезды
к белому снегу примерзли…
Сосед над нами, поэт ни к черту,
Он от бесславья пропил печенку…
Над головою кружатся стаи,
Я притворяюсь, не понимаю…»

Маринино эссе. Там был рефрен: «Как ветрено у вас, хозяева!» Причем никто из контекста не мог понять, кто такие хозяева и почему у них ветрено.
И еще разное, сейчас не вспомнить.
Старшие товарищи поощряли наше рифмотворчество. Была регулярная стенгазета «Филолог», у меня и у друзей все время выпрашивали для нее стихи, причем не требовались ни Брежнев, ни партия, ни советская Родина…
У меня была пора интимной лирики, которую я читала в своем кругу, но в стенгазете, конечно, не печатала. Но кое-что и стенной печати отламывалось - помню самокритичный «Автопортрет»:
«Письменный стол. Букетик ромашек.
Английский текст - разобрать велели.
Незавершенный перевод романса
О звезде Венере.
Сохнущий после прогулки зонт.
Краденые у страсти ночи.
Трафаретно-блуждающий взор.
Неизбежно-небрежные ногти» (а как, спрашивается, им было быть другими, если маникюрные принадлежности были в дефиците, а парикмахерские были не по карману!)
И про факультет:
«Я вспомнила о том, что протекут года.
О том, что глубока летейская вода.
Я вспомнила о том, что суждено стареть
Дареным пустячкам на письменном столе.
Переступи филфаковский порог!
Здесь дым отечества покажется порой
Табачным дымом темных “катакомб»
И ты под этим прокопченным потолком
Скажи о чем-нибудь, о чем-нибудь смолчи,
Шутя любую песню разучи-
Здесь много слышано. Потом забыто все.
Так это половодье унесет
Обрывки слов, осколочки фантазий -
Исход обыкновенен и фатален.
Покой забвенья. И стальная лента
Реки Невы. Второе имя - Лета»
Находил отражение и несчастный мучительный общажный быт - с неизбежными конфликтами, ссорами, тяжестью скученного существования:
«Невыносимо, жалко, убого -
Живем, боимся света дневного.
Зачем все вместе, зачем нас много -
Ах, как измучились, право слово.
Из-под ресниц глядим осторожно,
Ежеминутно злясь и взрываясь,
Как в доме, в котором пропала трешка
И каждый друг друга подозревает”
Были и посвящения подругам (мне тоже посвящали, где-то в ЖЖ даже выкладывала по памяти):
«Слушай, Ленка, возьми себя в руки.
Ты же, детка, как змий, мудра.
Пусть на кончике авторучки
Затрепещет крылом игра,
Что прозвали - любви пора.
Наступили недели смутные,
Радость грустная твоего
Странноликого целомудрия.
Плеч дрожанье: “Ну что?» - «Ничего»
И блуждания над Невой.
Если что-нибудь прояснится,
Напиши мне опять письмо
О своем, о том, что приснится.
… А влюбиться или напиться -
Мне придется решать самой»
Сейчас даже не верится: в ФАКУЛЬТЕТСКОЙ СТЕНГАЗЕТЕ В СОВЕТСКОЕ ВРЕМЯ спокойно печатались раздумья студентки (к тому моменту я еще и из комсомола решила выйти - и вышла) - влюбиться ей или напиться… Это советская-то студентка…
Но у меня была тайная мечта. Был тогда журнал “Аврора». Я читала его еще в детстве на родине, там было что-то, что мне казалось живым, честным и сильным… Все более или менее нестандартные и свежие петербургские авторы - если печатались, то там. Но почему-то сейчас я вспоминаю отрывочно только несколько строк из подборок стихов в «Авроре», они - моя ассоциация с этим журналом. А чье - не помню. И строчки как раз самые простые, перечисление городов: «Увези меня в Тулу, в Туву, в Севастополь, в Великие Луки. …Увези меня в Лугу, во Мгу…» До сих пор, приезжая в Лугу или проезжая Мгу - я слышу эту интонацию…
Я туда очень хотела. Но не представляла, как попасть - это что, принести стихи в редакцию? Нелепо как-то…была подборка действительно неплохого (я до сих пор ее никуда не отдавала и пока не решаюсь публиковать даже в инете), но как же…
А у нас еще было литобъединение. Раз в две недели. На кафедре советской литературы (было две литературоведческих кафедры - «русская» и «советская»). Мы стали туда ходить, читать, спорить. Вел такой Герман Филиппов, в принципе партийный, в принципе не хватавший звезд с неба, но стихи он чувствовал. И умел разобрать наши опусы так, что и обидно не было, и все недостатки были понятны…
С недостатками было вообще сложно. Мы все-таки были хорошими студентами (даром что месяцами порой на занятиях не появлялись - но и в студенческом научном обществе блистали, и из Публички не вылезали, и профильные экзамены-зачеты шли на ура). Поэтому все, что касается законов-тайн стихосложения (на Блоке, на Мережковском, на Цветаевой и Гумилеве, на поэтах 18 века, ах, моя неизбывная невзаимная любовь к силлабическому стихосложению, античность проштудирована, европейское средневековье изведано) мы давно отразбирали-отпрепарировали…Давили в себе постоянное искушение - зная тайны, делать все по своему знанию. Иногда, играючи, создавали изящные стилизации, делали тексты с постоянными понятными намеками на источники источников…Но свое так делать было нельзя. И до сих пор знаю для себя- нельзя. А как можно… Вот поэтому-то и трудно, поэтому и безжалостно уничтожается 90 процентов сочиненного - раньше бумагу рвала и жгла,теперь убиваю файлы. А некоторые лежат - по две строчки, по четыре, а потом вдруг неожиданно к ним что-то добавляется - простое, непритязательное, шепотом напетое самой себе…
Но все равно мы жили этой странной рифмотворческой жизнью. И мне все равно хотелось в журнал «Аврора»
А была еще и жизнь в Городе со всеми его странностями, начиная от осенних ледоходов с Ладоги. Были постоянные прогулки, были пьянки и романы в конце-то концов…
… Как-то раз вдруг нам сообщили: на следующем ЛИТО будут поэты - тоже из ЛИТО. От журнала «Аврора». «Аврора».
Насколько я понимаю, выбрали самых «рабоче-крестьянских», нужно же было поставить галочку - чтобы зараженные “декадентством» студенты приобщились к живительной струе социалистического реализма.
Наташка мне успела заранее шепнуть, что «некоторых дураков оттуда она знает», но такого я все-таки не ожидала.
Один был летчик, другой слесарь, третий тоже, как сейчас принято говорить, из «реального сектора», и т.д.. В аудитории с окнами на Неву как будто зазвучал рев тракторов и комбайнов, зазвенели духовые оркестры первомайских демонстраций…
В аудиторию нас набилось много, со мной были друзья с физфака, это был “физический период» творческой биографии. Парни в основном в плечах косая сажень (куда там гостям из реального сектора), натренировавшие мышцы в стройотряде, в Коми.
Физики были не чужды лирике, у нас в общежитии не смолкала гитара, а когда все-таки смолкала, из старого магнитофона звучала «Машина времени», а когда не магнитофон, то читали вслух от Хармса до Ахматовой… И вот на встрече в пролетарскими поэтами ребята сидели в некоторой озадаченности и недоумении.
После гражданской началась любовная лирика. Из нее я помню: летчик едва ли не со слезой на глазах озвучил текст, начинавшийся строчкой:
«И ты ушла… И я стою как пень…»
Чтение закончилось, по регламенту должно было начаться обсуждение.
Я встала и попросила слова. В голове смешались только что услышанные произведения, несданный зачет по какой-то из коммунистических дисциплин, колхоз «Гвардия», где я работала с 15 до 16 лет учетчицей, еще какая-то фигня…
И я начала импровизировать. Это уж точно не имело никакого отношения к поэзии, это была рифмованная злость, почему и запомнилось (записала уже потом в общаге):
- Растет там сон-трава,
И жрет ее коза,
И есть еще трава -
Кукушкина слеза.
И чей-нибудь приезд -
Сенсация уже,
И ржа тихонько ест
Кровельную жесть.
И чорта ли кому -
Прости, Господь, грехи -
В Ремарке и Камю,
В Битлах и Uriah Heep…
И только по утрам
Гудение машин.
Достигнуть нужно нам
Сияющих вершин.
Какой-то идиот
Насочинял проблем,
А трактор К-700
Выращивает хлеб…

Вот дальше не помню, тогда записала, что осело в памяти, а сейчас и записи этой нет. В общем-то ничего особенного и даже смелого, но видимо, интонация была такой, что аудитория зашумела и заспорила, раздались всякие высказывания в адрес гостей. . Один из пролетарских поэтов закричал, что сейчас уже в колхозах не К-700, а К-701. летчик тоже вспылил: мы тут сидим в теплых аудиториях и над нами не каплет, а у него друзья бьются на старых самолетах один за другим… Летчика мне стало очень жалко, я подумала - вот и написал бы о своих друзьях…А слесарь произнес:
- Скоты вы здесь все. Декаденты.
Герман Васильевич мягко сказал: «Наши гости принесли сюда не лучшую продукцию, что уж там. ..« А мне шепнул: «Что ж ты - маленькая, что ли? Как бы совсем скандала не вышло… Давай-ка, скажи своим друзьям, что расходимся».
И мы ушли с явным желанием продолжить хулиганство. Начали еще на факультете - нагло ограбили кассу: там была такая стоечка с газетой «Ленинградский университет», куда надо было бросать по 2 копейки и брать газету. Вот мы эти двушки и выгребли.
Потом по дороге мы пили портвейн. Потом ехали в Петергоф (к тому моменту я уже жила там, в «семерке»).
Мы курили в тамбуре и орали песню:
«По Миссисипи! Плывет пирога!
В пироге хиппи! Их очень много!
А рядом с ними! Ругаясь матом!
Плывет зеленый! А-лли-га-тор!»
В качестве аккомпанемента мы колотили по металлическим стенам тамбура.
На следующей песне:
«Идет скелет ! За ним другой!
И кости пахнут анашой!
Постой, скелетик, не спеши,
Дай мне немного анаши!
Анаша,
Анаша,
До чего ж ты хороша!» - мы обнаружили, что не просто в тамбуре, а во всем вагоне мы одни. Мы вообще-то не курили анашу. Портвейн - да,пили. Сигареты - да, по пачке в день. Но физики были - косая сажень. И после портвейна. И их было штук 10. Вот пассажиры и убежали в другие вагоны…
О ЛИТО с пролетарскими поэтами говорил весь факультет. Скандал был замят. Моя известность на факультете обрела новые краски. Даже в той самой газете «Ленинградский университет» опубликовали какой-то сонет. Потом был мой творческий вечер. Он прошел весьма успешно и закончился, разумеется, электричкой и Петергофом.
Но я уже передумала хотеть в журнал «Аврора». Да и вообще - у меня на стене появился портрет комманданте Че, а на книжной полке раздобытые по случаю переводные книги о различных революциях и военных переворотах - в Латинской Америке, в Африке... Стихи я продолжала писать, но уже считала это своего рода маскировкой. Я ждала момента, когда в СССР можно будет устроить революцию и захватить власть. С этим все как-то не получалось - то ногу сломала, то замуж вышла…
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments